Эль Турко

Имя Балабан-ага знали все — и воины, и простые жители его родной Османской империи. Он был тем самым офицером, чей долг не казался тяжёлым: Балабан носил верность как вторую кожу, не задумываясь шел в наступление, умело командовал, добивался успеха там, где другие отступали. Он привык считать себя бастионом чести, последней опорой перед лицом врага. Был спокоен — правда на его стороне, честь чиста, а приказы императора — закон.
Но трещины появились внезапно. Сначала это были мысли — короткие, как удары сердца: что если враг не только перед стенами, а и за спиной? Столько лет Балабан бился на поле боя. Но однажды он остался один — в плену, среди врагов, в осаждённой Вене, той самой, что стала камнем преткновения для империи. И там, в холоде стены, стало ясно: сражения важны, но есть сила куда страшнее — притеснения, что наводили страх и на своих, и на чужих.
Постепенно его уверенность сменилась острой тревогой. Люди, которых он считал врагами, оказались не такими уж чужими. Их истории уж слишком походили на рассказы крестьян, что страдали дома. Балабан увидел: беда не знает границ, а настоящее зло носит лица угнетателей-феодалов, облечённых властью, но пустых внутри. Там, в плену, рождался новый план.
Он выбрал не прежний обход, а другой путь — путь помощи. Побега из заточения хватило, чтобы понять: теперь его главная задача — освободить простых людей из-под ярма. Заботы и гнев сельчан Моэна стали его битвой. И больше не ради приказа — ради собственного совести и веры в справедливость. Настоящую силу он увидел не в мечах, а в рукопожатии и союзе с теми, кто устал жить в страхе.